Bashnedra.ru

Правовая помощь онлайн
0 просмотров
Рейтинг статьи
1 звезда2 звезды3 звезды4 звезды5 звезд
Загрузка...

Как живут новорожденные отказники в доме малютки

Чем дети-отказники отличаются от тех, за кем с рождения ухаживали мамы

Чему учится ребенок в первые дни и недели жизни, пока не попадет в приемную семью

Екатерина Кузнецова генетик по образованию, блогер, автор книг об усыновлении

  • Приемные дети: страх неудачи и чудеса стойкости
  • Что «ломается» у ребенка из системы

Иногда велик соблазн сделать вид, что усыновленный ребенок ничем не отличается от кровного. Увы, это не так. У него за плечами всегда есть тяжелый рюкзачок личного жизненного опыта, нести который под силу не каждому взрослому.

Отделение, в котором я лежала с дочкой, когда решался вопрос о ее усыновлении, было детское, неврологическое. Там находились мамы со своими детьми. Кто-то проходил обследование, кто-то был на лечении. Во всех палатах текла обычная больничная жизнь – во всех, кроме одной.

Немногие знают об этом, но почти в каждой крупной детской больнице есть палата для детей-отказников. Отказные и изъятые из семей младенцы не сразу попадают в дом малютки – какое-то время ребенок проходит медицинское обследование. Дверь в такую палату почти всегда закрыта, но я в одну из прогулок по коридорам успела заглянуть внутрь.

В маленькой, почти всегда темной комнате с заклеенными бумагой окнами по стенам стояли восемь прозрачных кувезов с младенцами от нуля до трех месяцев. Медсестра заходила к ним раз в три часа покормить, раз в шесть – сменить подгузник. На руки детей старались не брать, бутылочки ставили в специальные держатели. В моей памяти навсегда останется разноголосый крик из этой палаты.

Я провела в той больнице одиннадцать дней, и каждую секунду слышала голос малышей, у которых нет мамы. Когда ложилась спать, шла с завтрака, читала Лине «Муху-цокотуху», прижимала дочку к сердцу. Мне казалось, стены больницы пропитаны скорбью насквозь.

Спустя два года мы с дочкой снова оказались в больнице: у нее проявилась сильная аллергия. Все в детском отделении лежали с мамами, а в соседней палате годовалая девочка оставалась совсем одна. Она была из детдома и уже не плакала. Привыкла.

Приемные дети: страх неудачи и чудеса стойкости

Природой так устроено, что младенец неспособен выжить один, без опекающего взрослого. И выжить действительно удается не всем. Часть малышей, брошенных матерями, не дотягивают и до полугода. Уход, лечение, кормление, смена подгузников тут совершенно ни при чем – их медленно убивает одиночество. Перед ними стоит очень простой, но от этого не менее страшный выбор: не можешь добиться внимания взрослого? Откажись от этой жизни. И многие отказываются.

Но не все. Так жить невозможно, но они пытаются. Конечно, это существование невероятно травмирует. Ведь именно в первые месяцы жизни ребенок учится влиять на мир вокруг. Обычный домашний младенец испытывает дискомфорт, плачет, и мама приходит и спасает его. Раз за разом, круг за кругом. Так появляется первое ощущение «я могу», «я влияю на этот мир».

И именно этой уверенности не хватает приемным детям в будущем: очень часто они пасуют перед малейшими трудностями. Многие приемные родители жалуются, что ребенок отказывается даже пробовать что-то новое. Но это не лень, а страх неудачи. Невыносимо страшно снова оказаться там, в прозрачном кувезе больничной палаты, где ты был одинок и так беспомощен.

Но есть и другая сторона медали. Если ребенок выбрал жизнь, то кроме очевидной травмы он обретает невероятную жизненную силу. И когда трудности на его пути выглядят как угроза жизни, он будет проявлять чудеса стойкости. Потому что тогда, в той полутемной комнате без материнского тепла, он смог выжить – вопреки всему. Там, где не каждый взрослый справился бы, он смог. Против правил, против инстинктов.

Я вижу эту силу в своих детях. Она восхищает меня и достойна уважения. Решаясь взять ребенка в семью, принимайте его целиком, вместе с прошлым, каким бы трудным это ни казалось.

Что «ломается» у ребенка из системы

Немногие знают, что при оставлении без попечения родителей ломается первым. На слуху такие слова, как «депривация», «нарушение привязанности», «отставание в развитии». Но прежде всего разрушается умение добиваться поставленной цели. Точнее, оно просто не формируется тогда, когда должно.

У домашнего малыша все происходит по сценарию: дискомфорт – крик – и вот уже вокруг суетится мама, которая пришла на помощь. Как правило, ей удается все наладить. По сути, это самое первое достижение цели: задача – решение – результат.

Что запоминает домашний ребенок? Он получает то, что хочет. Может получить и знает как. Это уже спустя время он будет учиться иным способам, кроме воплей и сучения ручками-ножками. Но решимости взять и попробовать у него хоть отбавляй.

А что происходит с младенцем в системе? Дискомфорт есть. Крик есть. А еда по расписанию. Снова дискомфорт. Снова вопль, уже потише. А подгузник поменяют только через три часа, даже если он нужен прямо сейчас.

И так круг да кругом, день за днем. Снова и снова малыш пытается достичь цели. Снова и снова терпит фиаско. Чему он научается? Только тому, что от него в этом мире ничего не зависит. Так зачем вообще пытаться? Это называется «выученная беспомощность».

Чем дольше ребенок пробыл в системе, тем труднее потом ему допустить саму идею о том, что он может ставить цель и добиваться ее. Это не просто трудно. Это очень больно – любая неудача погружает обратно в травму детства. Куда проще и понятнее опустить руки и подождать, пока все случится само, как раньше.

За это не нужно ругать, этим не нужно стыдить. С этим можно и непременно нужно работать.

Ты – лучше мечты

– Ничего не получится! – девочка сжала в кулачке податливый кусочек глины. – У меня никогда не получится. Никогда. Ни-че-го!

Слезы навернулись на ее глаза. Мама обняла дочку и предложила попробовать еще раз:

– Сразу ни у кого не получается, все учатся, и с каждым разом выходит немножечко лучше.

– А у меня только хуже и хуже! Я неумеха! Я плохая! – все сильнее заводилась дочка. – Я самая плохая в мире! – голос сорвался на крик. – Поэтому так случилось! Поэтому та, другая мама отказалась от меня! Я плохая, плохая! И никому не нужна!

Девочка вскочила и убежала к себе в комнату. Мама вошла через минуту и тихонько села рядом:

– Знаешь, когда ты еще не появилась в нашей жизни, я мечтала о тебе каждый день. Я ждала тебя. Придумывала, как тебя будут звать, какого цвета будут твои глаза и волосы, понравится ли тебе купаться в море, как мне, или кататься на лыжах, как папе. Я думала о том, как ты будешь выглядеть, какой у тебя будет голос и как ты будешь смеяться. И знаешь, как вышло? Настоящая ты оказалась даже лучше, чем все мои самые замечательные мечты!

– Лучше мечты? – удивилась дочка.

– Намного! А еще ты очень, просто невероятно сильная. Ты осталась одна и справилась, а многие не смогли бы. Даже я не смогла бы лучше! – в мамином голосе звучала настоящая гордость, и щеки дочки немного покраснели от удовольствия. – А еще, – продолжила мама – ты даже представить себе не можешь, как сильно ты мне нужна, моя хорошая. Когда тебя не существовало в моей жизни, она была пуста. А сейчас полна до самых краев, и счастье то и дело выплескивается наружу. Благодаря тебе.

Мама обняла дочку крепче и шепотом, как большой секрет, добавила на ушко:

– А еще я уверена, что никто так сильно не ждал и не искал своего малыша, как мы с папой – тебя.

Девчушка прижалась к маме, ее глаза блестели уже не от слез, а от восторга.

Еще бы, ведь это так здорово, когда о тебе мечтали, а ты оказался лучше. Когда тебя искали – и нашли. А ты, сильный и смелый, смог дождаться.

Взгляд ребенка

Мне рассказала об этом отделении хорошая знакомая. Отделение в больнице. Лежат там дети. Дети-отказники, которых свозят с наступлением первых холодов из многочисленных домов малютки. Я поехал. Не знал – зачем, не знал – что меня там ожидает. Представлял, конечно, так как слышал, какие именно дети там лежат, но не мог знать, что я там увижу…

…Мы встретились со знакомой на станции метро «Героев Днепра», сели в маршрутное такси. Несколько минут, и вот мы уже перед детской клинической больницей. Поднимаемся на второй этаж, и мною вдруг овладевает страх. Страшно отчего-то, не хочется туда идти. Моя знакомая – прихожанка одной из харизматических церквей Киева, она в этой больнице – частый гость.
— Мы не делаем ничего особенного, просто общаемся с этими детками, на руках держим, — объясняет она мне цель нашего визита.

Расплывчато как-то… «На руках держим». Зачем? Что здесь такого – на руках подержать? Разве это так важно?
Знакомая читает мои мысли, улыбается:
— Ты не понимаешь. У них все есть. Американцы сильно помогают, наши церкви.
— Какие церкви?
— Харизматические, какие же еще? — собеседница смотрит непонимающим взглядом.

Понятно. Харизматы. Те, кого принято называть «сектантами». Те, кого следует «опасаться», так как иных мыслей не рождается в подлых их сектантских головах, кроме мыслей о том, как бы опустошить карманы доверчивых прихожан. Интересно, а за детьми такими «сектанты» ухаживают тоже, вероятно, из корыстных побуждений? Ну, наверное, на органы продать хотят несчастных детишек.

Я проглатываю незаданный вопрос о православных церквях, лидер которых сейчас находится где-то далеко за рубежом с очередным «визитом». Мне понятно, что «со смирением» улыбаться в камеру намного важнее, чем реально сбросить позолоченные одежды да опуститься на грешную землю. И помочь тем, кого Иисус безгрешными называл. Намного легче обзывать «сектантами» тех, кто помогает этим несчастным детям, нежели самому ХОТЬ РАЗ переступить порог подобного заведения. «Дела» серьезные у «божьего человека», что тут скажешь, ну да Бог ему судья…

— Понимаешь, это, на самом деле, очень важно – брать их на руки. Прижимать к себе. Они лишены материнского тепла, но любой психолог и педиатр скажет тебе, насколько такое тепло важно. Они всегда одни. Они не нужны никому в целом мире…

Мы переодеваемся. На плечи – белый халат, на ноги — принесенную с собой сменную обувь. Тщательно моем руки. Идем по коридору. Дверь из металлопластика. Палата в четыре комнаты. Небольшое автономное отделение. Металлопластиковые окна и двери (подарки сектантов), кроватки, игрушки (тоже подарки сектантов), симпатичные занавески, хорошие обои (снова сектантские происки), импортные кремы и лекарства (и здесь без сектантов не обошлось). Мы заходим…

Они лежат каждый в своей кроватке. В одной комнате – четверо, в двух других – по одному, в четвертой никого нет.
— Скоро их много будет. Холода наступят – и начнут свозить. Простуженных, с бронхитами. Скоро будет много. – безрадостно констатирует моя знакомая.

Первое, обо что спотыкаешься, едва переступив порог палаты, — взгляд. Очень пристальный взгляд девочки, лежащей по центру. Она мерно раскачивается из стороны в сторону, но, как только видит нас, замирает. Улыбается. Язык высунут, глаза широко раскрыты. Девочка, одетая в подгузники, произносит нечленораздельный звук, как будто смеется или даже насмехается. На вид ей месяца четыре, но выражение лица совершенно несвойственное детям такого возраста. Я не выдерживаю этот взгляд. Он абсолютно осмысленный. Неприятный взгляд. Тяжелый, буравящий.

Вчитываюсь в бумажку, прикрепленную над кроватью девочки, и удивленно поворачиваю голову к своей спутнице:
— Тут что – опечатка?
Знакомая читает.
— Нет, не опечатка. Здесь уже лежала такая девчонка когда-то.
Я потрясен. Дело в том, что девочке с тяжелым взглядом – два с половиной года. Весит она килограммов пять от силы. Родители – алкоголики с более чем десятилетним «стажем».

На второй кроватке, обхватив голову ручонками и перевернувшись на живот, лежит мальчик. Он не плачет даже – стонет.
— Водянка. Ему уже две операции делали.
Голова у мальчика огромная, в синих прожилках.

Третий – вполне, на первый взгляд, здоровый малыш. Я сперва не понимаю, что с ним «не так». Красивые, ясные глаза, розовые щеки.
Болезнь Дауна, — поясняет моя спутница, и я, вглядевшись, замечаю характерные черты. Они не очень ярко выражены, не так, как у четвертого ребенка, который спит, хрипло выдыхая воздух.

Четвертый совсем маленький, крошечный. Лицо с монголоидным разрезом глаз одутловатое, неживое. Ручки привязаны к телу.
— Почему руки связаны? – спрашиваю я.
— Он себе пытается лицо расцарапать, глаза. Вот санитарка и связывает.
Действительно, все лицо малыша исцарапано.
— Нужно смазать… Подай крем, пожалуйста.
Я беру крем, стоящий здесь же, на полке. Подаю.
— Ну-ну, тихо, малыш, — знакомая укачивает неизлечимо больного малыша, аккуратно смазывает его щечки кремом.

Мама этого мальчика принимала противозачаточные таблетки, но беременность наступила, и он родился таким, каким родился. Увидев малыша, родители от него отреклись.

Я иду в соседнюю комнату, из которой доносится слабый плач. На кровати лежит мальчик, и, едва взглянув на него, я понимаю, почему от него отказались. Вокруг глаза – родимое пятно красного цвета. Вот так – как щенка с дефектом забраковали. Расцветка не понравилась. Мальчик очень болен. Воздух со свистом выходит из его легких, на лице — мука…

В четвертой комнате находится мальчик, чей «дефект» на первый взгляд незаметен. Лежит, хрипит, плачет. Все дети, если не спят, то плачут. Мне становится невыносимо тяжело.

Читать еще:  Гарантийный ремонт без чека

Моя знакомая берет на руки маленьких пациентов, разговаривает с ними. Дети, попав на руки, успокаиваются. Водят головами, не фокусируя взгляда, что-то лопочут слабо.
— Помоги мне, пожалуйста, — просит моя спутница.
Я машу головой:
— Не… Нет…

Я не могу взять ребенка на руки. Я боюсь почему-то даже прикоснуться к нему. Пятикилограммовая девочка со странным выражением лица буравит меня взглядом, смеется.
— Послушай, ты видела ее взгляд? Тебе не кажется, что у нее очень странный взгляд? – спрашиваю я тихо.
Девочка абсолютно осмысленно смотрит мне в глаза. Не на подбородок, не на руки, а прямо в глаза. Хрипло смеется.

Моя знакомая кивает:
— Конечно, видела.
Она наклоняется к девочке, улыбается ей. Та не отрывает от меня взгляда. Показывает маленькие, неровные зубы в улыбке-оскале.
— Я такой взгляд видела в фильме «Изгоняющий дьявола».
Моя спутница внимательно смотрит на меня, кивает:
— В ней сидит тот, о ком ты сказал. Но это не ее вина…
Как в тумане, оглядываюсь.

Малыш с водянкой тихонько стонет, обхватив большую свою голову ручками. Крошечный обреченный с болезнью Дауна вздрагивает, пытается пошевелиться, но руки связаны, и он просто горько плачет, уставившись в одну точку. Мне становится невыносимо тяжело, и я выхожу из палаты…

…- Это ничего. Это нормально. Трудно бывает в первый раз. Я не выдержала и двадцати минут, когда впервые пришла сюда. Ничего. – успокаивает меня знакомая.

Мы идем по коридору к выходу из больницы. Ощущение такое, будто по мозгу проехались катком. Ни мыслей, ни слов. Пустота. Перед глазами стоят лица этих деток, обреченных на медленное угасание. Я слушаю истории о малышах, лежавших здесь весной. Кто-то родился семимесячным, да еще и в семье, не созданной для того, чтобы иметь детей, кого-то произвели на свет, не прекращая употреблять наркотики, от кого-то пытались безуспешно избавиться, что привело к необратимым изменениям плода.

И сейчас, когда пишу эти строки, я вижу лицо маленькой девочки со взглядом дьявола, которого поселили в нее те, кто дал ей жизнь. Те, кто выплюнул ее в эту жизнь, как выплевывают потерявшую вкус жевательную резинку. Без сожаления, без раздумья. Я слышу стон и плач этих маленьких человечков, не виноватых ни в чем, безгрешных и святых тем, что им предстоит пройти. Святых тем, что они уже проходят. И каждая их минута – мука, а каждый их день – пытка. Но они живы.

Они живут и каждой минутой своей мучительной жизни, своими исковерканными телами, своею болью они демонстрируют то, к чему приводит бездумье. К чему приводят глупость и скотство человеческое. Необратимость давно накрыла этих малышей, и они тихонько плачут в темноте, одни во всем мире. Ни в чем не повинные крошечные граждане Украины. Лишенные всего, даже будущего, безгрешные дети порока. Малыши со страшными осмысленными взглядами, которые трудно выдержать…

Как живется деткам в Домах малютки?

Как живется деткам в Домах малютки?

Но, к сожалению, не каждая женщина испытывает потребность в материнстве. Некоторым чуждо как само это слово, так и то, что за ним стоит. Есть женщины, которых не трогают маленькие пухлые щечки и крохотные младенческие кулачки. И в итоге новоиспеченные мамаши пишут отказную от собственных детишек, а то и хуже – просто бесследно исчезают, оставляя своего кроху, беспомощного и одинокого, на произвол судьбы. А как складывается судьба малышей-отказников? Никого уже данный факт не интересует.

Итак, как живется детям в Домах Малютки?

Самым первым домом для ребенка-отказника становится обычная палата в родильном доме, куда относят и определяют тех, кто остался без мамы. Когда малыш окрепнет, его, наверняка определят в какую-нибудь больницу. Там за ним будет присматривать медицинский персонал.

В таких палатах-больницах брошенные детёныши могут проживать месяцами и даже годами. Мест в детских домах часто не хватает, поэтому простые детские больницы и служат для детей своеобразным приютом. В таких заведениях воспитателей и нянечек не предусмотрено. Поэтому детям уделяется мало внимания, на них не хватает ни времени, ни тем более любви. С ними некому гулять, играть, развивать. Там они сами по себе. Ведь если тебе не нашлось место в собственной родной семье, с мамой-папой, с бабушками-дедушками, то кому ты будешь нужен в обычной больнице? Многие детки за всю свою маленькую жизнь даже ни разу не были на улице. В палатах отказники лишены полноценного общения, и зачастую это грозит им отставанием в развитии, как в психологическом, так и физическом. Даже здоровые с рождения дети, будучи отвергнутыми своей роднёй, могут получить проблемы по здоровью в процессе дальнейшего «больничного» ухода за ними. Обслуживающему персоналу очень удобно, когда дети заточены в собственных кроватках, не бегают, не кричат, не шумят. Над теми, кто пытается подняться, натягивают специальную сетку…

В последнее время получило свое распространение волонтерское движение. Волонтеры с радостью посещают подобные учреждения, приносят детишкам подарки, играют и гуляют с ними. Это хоть какая-то радость для маленьких человечков, но все-таки этого мало.

Если ребенку повезет, он попадает в детский дом или Дом Малютки. Там начинается совершенно иная, режимная, жизнь. Но и там каждый ребенок сам за себя. В детских домах строгий режим дня: подъем в 7 утра, зарядка, завтрак и так далее. В каждой палате по 6-7 человек, в зависимости от условий детского дома. Вся жизнь ребенка подчинена контролю и режиму. Кто-то скажет, что это полезно. Но для любого малыша это, в первую очередь, дикий стресс.

Не всегда в детских домах кормят вкусно, а различные лакомства бывают только по праздникам, да и то, если повезет. А о дефиците витаминов и полезных веществ и говорить не нужно… Поэтому дети постоянно испытывают чувство голода. Это чувство может негативно сказаться на их психике, например, спровоцировать кражу. Украсть – чтобы поесть.

Помимо всего этого у детей нарушены границы личного пространства. Отказники всегда у всех на виду, при п

осторонних принимают душ, ходят в туалет, переодеваются… И постепенно ребенок перестает испытывать чувство стыда и стеснения.

Детишек в Домах Малютки очень много. Не все из них отказники. Есть и такие, родители которых были лишены прав за неисполнение своих обязанностей перед ними или по другим причинам. Но какой бы там ни жил ребенок, все они мечтают только об одном – иметь свою семью, свой дом, маму и папу, жить в собственной комнате со своими личными вещами, проводить свободное время с любящими родителями, гостить у добрых бабушек и дедушек, быть счастливыми.

У каждого ребенка должна быть мама. Ведь именно мамы в ответе за то, каким вырастет следующее поколение, какое будущее ждет всю нашу страну и весь наш мир.

КРОХИ-НЕСЧАСТЬЯ. Дети-отказники годами живут в больницах

Маленькая подмосковная больница, палата на 6 мест. За окном бушует весна. Но здешние дети солнце видят только через оконное стекло.

С ними некому гулять. Их некому любить. Порой нет даже человека, который просто взял бы их на руки, покачал, поагукал… Взрослые появляются перед ними всего на несколько минут: покормить, сменить одежду, дать лекарство…

Эти дети — отказники. Те, кому не нашлось места ни в родной семье, ни в сиротском заведении. Дважды проклятые. Мест в домах ребенка не хватает, и своей очереди приходится ждать порой по нескольку лет. Ждать можно только здесь — в обычной детской больнице. Где нянечек не хватает даже для “законных” больных…

Мы почти ничего не знаем о них. Лишь изредка всплывает информация о безобразиях, творящихся с этими детьми: где-то им заклеили рты — чтобы не плакали, где-то привязали к батарее — чтоб не падали. Вот, собственно, и все.

— Проблема отказных детей, живущих в больнице, долгое время вообще замалчивалась, — говорит председатель комиссии Общественной палаты по вопросам социального развития Александра Очирова. — Мне о ней стало впервые известно случайно, от мамочек, которые лежали со своими детьми в больнице и увидели этих обездоленных крох…

По закону, когда ребенок получает статус “отказного” в роддоме или изымается из неблагополучной семьи, он попадает в стационар детской больницы, чтобы пройти там обследование, и затем должен быть направлен в сиротское заведение. Но зачастую отказные дети годами находятся в больнице — не по медицинским показаниям, а потому, что дома ребенка переполнены.

— В больницах не предусмотрено дополнительных штатных единиц (врачей, воспитателей, нянечек) для отказников — и персонал при всем желании не может уделять им внимание, гулять с ними, — продолжает Очирова. — Поэтому многие дети за все время своего пребывания в больнице ни разу не были на улице, некоторые даже не выходят из палат.

С каждым днем у малышей-отказников уменьшается шанс стать нормальными людьми. С каждым днем они, лишенные общения, все больше отстают от своих сверстников в физическом и психическом развитии. Зачастую дети попадают в больницу здоровыми, а выходят с больничным синдромом не разговаривают, не улыбаются, не умеют играть.

— Дети все время лежат в кровати, так обслуживающему персоналу легче с ними работать, — рассказывают волонтеры — добровольцы, которые помогают больничным малышам. — Иногда над теми, кто пытается вставать, натягивают специальную сетку — чтоб лежал…

— Совершенно недопустимо, чтобы самое важное время своего развития, когда закладываются основы человеческой личности, будущей судьбы, дети проводили в больницах фактически в одиночестве, — объясняет детский психолог Елена Логинова. — Ведь сразу после появления на свет младенец должен развить кору головного мозга, передать ей функции хватания, ползания, хождения и т.д. Сделать это можно только с помощью взрослых. Работа эта настолько мощная, что за два года жизни вес мозга младенца удваивается. Потом это время наверстать очень сложно, а иногда и невозможно.

В палате отказников одной из подмосковных больниц (не буду называть ее, дабы не навлечь на врачей начальственный гнев) я появилась в обществе волонтеров. Эти люди оказывают всяческую помощь — привозят одежду, памперсы, игрушки. Но главное — не позволяют отказникам превратиться в “растения”. Играют с ними, гуляют, разговаривают…

Движению волонтеров уже три года. Большинство добровольцев — мамы, в свое время находившиеся в больницах с собственными детьми.

— У всех у нас семьи, но находим время и для больничных малышей, — рассказывает активная участница движения Марина Андреева. — Я, например, сейчас собираюсь бросить работу, благо муж в состоянии обеспечить семью. А то сижу в офисе с бумагами и думаю: “Что я тут делаю? Меня там, в больнице, дети ждут”.

Наше появление в палате отказников вызывает радостную суету. Кто-то из малышей тянет к нам руки, кто-то показывает свои богатства — погремушку, мишку… Самая старшая в палате, 4-летняя Сонечка, обнимает меня так, будто я самый любимый человек в ее жизни. Я с опаской оглядываюсь на прозрачные окна палаты. Мне уже сообщили, что в большинстве больниц волонтерам и иже с ними брать детей на руки, общаться запрещают. Почему? Скорее всего медперсонал не хочет приучать детей к рукам. Но в этой больнице, кажется, можно. Беру девочку на руки — и в миг оказываюсь зацелованной.
Хочу вручить ей принесенную игрушку — лохматого щенка, но Марина останавливает меня. “Отдай лучше Наташе! Сонечка и так счастливица — на нее уже готовят документы усыновители…”

— Усыновление, опека, нормальная семья — единственное спасение для таких детей, — констатирует руководитель объединения волонтеров Елена Альшанская. — Кто вырастет из отказника, который в детстве видел только железную решетку своей кроватки да больничные стены? Этим детям не поможет дом ребенка, даже самый лучший. Только семья!

Между тем именно отказникам труднее всего найти семью. “Засекреченных” больничных детей усыновляют редко, о них просто никто не знает. А у чиновников, как водится, есть дела и поважнее.

СПРАВКА “МК”
Официальной статистики по отказникам нет. По данным Департамента молодежной политики, воспитания и социальной защиты Минобразования РФ, количество детей-сирот, находящихся в больницах, приютах и других учреждениях временного пребывания, составляет 11 388. 11 388 ДЕТЕЙ СЕЙЧАС ЛЕЖАТ ПОД СЕТКАМИ НАД КРОВАТКАМИ! ОНИ НИКОГДА НЕ ВИДЕЛИ СОЛНЦА! ИХ НИКОГДА НЕ ОБНИМАЛИ ПЕРЕД СНОМ!
Например, в Подмосковье около 620 отказников живут в больницах. Только в одной городской детской больнице г. Читы сейчас живут 70 отказных детей. В государственной клинической больнице Краснодара — 35 отказников. В Екатеринбурге — 250, в больницах Новосибирска и области — около 200.

ВОТ ОДНА ИЗ ОРГАНИЗАЦИИ ПОМОЩИ ДЕТЯМ — ОТКАЗНИКАМ В БОЛЬНИЦАХ. ДАВАЙТЕ ПОМОЖЕМ! ВСЕГО 25 РУБЛЕЙ!

Отдать ребенка, чтобы не убить

Современным семейным кодексом не предусмотрена статья «Отказ от ребенка». Фактически, по закону, отказаться от ребенка невозможно. Тем не менее родители имеют право написать заявление, на основании которого они добровольно лишаются родительских прав. Хотя от обязанности обеспечивать детей даже в этом случае они не освобождаются. Дети лишенных прав родителей также имеют право на наследство и алименты, как и все остальные.

Однако на практике, если женщина приняла подобное решение сразу после родов, ей предлагается написать заявление об отказе от ребенка прямо в роддоме и. быть свободной. В этом случае все документы передаются в органы опеки, а ребенок помещается в Дом малютки. При добровольном отказе от ребенка мать не лишают родительских прав на протяжении шести месяцев — по закону ей дается время подумать и, возможно, изменить свое решение. По истечении этого срока ребенку может быть назначен опекун, но если мать не забрала ребенка из роддома, то забрать его имеет право, в первую очередь, отец, затем бабушки, дедушки и другие родственники. Лишение родительских прав производится через шесть месяцев, на протяжении которых ребенок находится в госучреждении.

Читать еще:  Способы внесения ипотечных платежей ВТБ

Что же предлагается сейчас? Насколько можно судить, нечто прямо противоположное: ребенка забирают из роддома, мать полгода живет с ним и думает, нужен — нет, а потом все-таки анонимно отдает государству, не неся при этом никакой ответственности.

Попытаемся понять логику законодателей. Такие меры, убеждена г-жа Карпович, позволят избежать «выкидывания детей на помойку», а также создания прочих условий, угрожающих их жизни. Значит, теперь вместо импульсивного желания поскорее избавится от младенца мать может принимать решение взвешенно и спокойно. Нам же главное сохранить ее душевное равновесие и не толкнуть на тяжкое преступление, а о ребенке позаботится государство. Важно, чтобы мамаша не убила новорожденного в первые полгода.

Много ли таких случаев знает статистика? Не думаю, что сильно ошибусь, если скажу, что их исчезающе мало, особенно по сравнению с числом отказов сразу после родов. И если в роддоме молодая, как правило, деклассированная женщина, находясь в послеродовой депрессии, под воздействием алкоголя или наркотиков, в помутнении рассудка и т.п. еще может сбежать, преодолевая все свои инстинкты, то как вы представляете мать, прожившую полгода с малышом и анонимно от него отказывающуюся?

Это все та же молодая, скорее всего, по-прежнему деклассированная, но вполне сознающая свои действия женщина, решившая подарить чадо государству? Или она за это время сошла с ума окончательно? Ну, предположим, подобное решение связано с невыносимо тяжким материальным положением. Так на что у нас, скажите на милость, социальное государство, если чиновники кормящую мать не могут обеспечить элементарными условиями, чтобы она не думала бросить дитя, а предлагают сразу отдать его в неведомые руки?

Какие еще возможны варианты? Ну, предположим, ребенок рождается больной, мать в первые месяцы чувствует, что не может ему помочь и напрочь отказывается выносить страдания. Опять-таки, смотри пункт первый. Кроме того, мы не в Древней Спарте, чтобы малышей сортировать по экстерьеру, неугодных кидать со скалы, да еще побуждать к этому матерей законами. Я понимаю, первые полгода он ест, спит, кричит — кого хочешь достанет. Но это не повод разрешать родителю, даже если у него вместо мозгов стекловата, легко от него отказываться.

Что еще? Вдруг разонравился? Отшибло родительский инстинкт? Чушь, так не бывает. Конечно, есть какая-то часть уродов в любой популяции, уничтожающих свое потомство. Но это, как правило, глубоко девиантное поведение, никак не связанное и не регулируемое гражданскими законами. Если у матери в принципе поднимается рука убить полугодовалого младенца, она вряд ли обрадуется возможности его просто отдать.

В общем, от выкидывания на помойку подобный законопроект никого не спасет. Что же хотят депутаты? Варианты ответов могут быть разные, но один я приведу из собственной журналисткой практики. Когда-то в качестве сценариста и редактора я делал программу на «старом» НТВ Гусинского под названием «Суд идет». Сейчас развелось много клонов той передачи, но в конце 1990-х это еще были реальные процессы с настоящими людьми, а не теперешними актерами.

Так вот, одна история была следующей: у пары инвалидов (он — без обеих ног с детства, но очень неглупый мужик, она — с некоторыми признаками умственной отсталости) опека отобрала полуторагодовалого усыновленного ребенка-отказника и передала в бездетную семью какого-то высокопоставленного офицера спецслужб. Ребенка, взятого прямо из роддома, у беспомощных людей практически похитили, выманив его у оробевшей перед натиском теток-профессионалок матери самым наглым обманом.

Инвалиды взяли совсем маленькую девочку и дорастили до той поры, пока стало ясно, что ребенок абсолютно здоров, умен, красив и лишен каких-либо психических отклонений. А при усыновлении частенько встает вопрос о наследственности, потому что нормальные мамы детей в роддомах не бросают, а в приемной семье не всегда готовы решать генетические проблемы. Короче говоря, эти «новые русские» сделали заказ в опеку и за хорошие деньги получили качественный товар. Они даже не знали, откуда ребенок. А инвалидов просто «кинули».

Реальное дело, кстати, закончилось ничем — моим героям никто ребенка не вернул, процесс замяли, на программу, естественно, похитители и не думали являться. Опека открестилась, прикрываясь тем, что у первых приемных родителей нет возможности «нормально» растить малыша, а они, мол, делали доброе дело. Безногого бывшего папу, получившего тогда чудовищный психологический удар, я иногда вижу в переходе метро просящим милостыню. Его жена после этого окончательно впала в детство.

Это я к чему? Подобный закон, будучи принятым, развяжет руки тем, кто хочет получить «качественного» малыша, да к тому же «из первых рук». Чем не альтернатива полуподпольному суррогатному материнству? Представьте, как можно с первого же дня беременности замотивировать подходящую мамашу, попросить ее дорастить ребенка до вполне осмысленного состояния, протестировать его основные характеристики (это же на данной стадии товар, вроде автомобиля по стоимости), и спокойно сбыть хорошим людям за приличное вознаграждение. И у отказницы будет законное анонимное право, а младенец, полгода проживший с мамой, куда менее физически и психологически травмирован, чем взятый прямо из детдома. О нравственных аспектах подобной торговли и приравнивании людей к скотине я тут не буду рассуждать.

Факт останется фактом: торговля детьми существует, поскольку бесплодие — явление довольно распространенное. Причем я беру еще самую безобидную ситуацию, не рассматривая иные аспекты этого бизнеса, в частности, связанные с трансплантацией органов.

Наверное, жить совсем без родителей все же лучше, чем сразу умереть, хотя тут могут возникнуть различные мнения. Но у меня есть подозрение, что у подобного закона довольно велика коррупционная составляющая, и его принимать нельзя. К тому же как-то неприятно жить в обществе, сознавая, что среди нас ходят матери, спустя полгода спокойно отказавшиеся от детей.

«Приемный ребенок разрушил мою семью». Три истории о детдомовцах-отказниках

«Приемный сын довел меня до психиатрической больницы»

Ирина, 42 года:

Мы с мужем воспитывали семилетнюю дочь, и нам хотелось второго ребенка. По медицинским показаниям муж больше не мог иметь детей, и я предложила взять приемного: я семь лет волонтерствовала в приюте и умела общаться с такими детьми. Муж пошел у меня на поводу, а вот мои родители были категорически против. Говорили, что семья не слишком обеспеченная, надо бы своего ребенка вырастить.

Я пошла вопреки желанию родителей. В августе 2007 года мы взяли из дома малютки годовалого Мишу. Первым шоком для меня стала попытка его укачать. Ничего не вышло, он укачивал себя сам: скрещивал ноги, клал два пальца в рот и качался из стороны в сторону. Уже потом я поняла, что первый год жизни Миши в приюте стал потерянным: у ребенка не сформировалась привязанность. Детям в доме малютки постоянно меняют нянечек, чтобы не привыкали. Миша знал, что он приемный. Я доносила ему это аккуратно, как сказку: говорила, что одни дети рождаются в животе, а другие — в сердце, вот ты родился в моем сердце.

Проблемы возникали по нарастающей. Миша — манипулятор, он очень ласковый, когда ему что-то нужно. Если ласка не действует, закатывает истерику. В детском саду Миша начал переодеваться в женское и публично мастурбировать. Говорил воспитателям, что мы его не кормим. Когда ему было семь, он сказал моей старшей дочери, что лучше бы она не родилась. А когда мы в наказание запретили ему смотреть мультики, пообещал нас зарезать. Он наблюдался у невролога и психиатра, но лекарства на него не действовали. В школе он срывал уроки, бил девочек, никого не слушал, выбирал себе плохие компании. Нас предупредили, что за девиантное поведение сына могут забрать из семьи и отправить в школу закрытого типа. Я переехала из маленького городка в областной центр в надежде найти там нормального психолога для работы с ребенком. Все было тщетно, я не нашла специалистов, у которых был опыт работы с приемными детьми. Мужу все это надоело, и он подал на развод.

Я забрала детей и уехала в Москву на заработки. Миша продолжал делать гадости исподтишка. Мои чувства к нему были в постоянном раздрае: от ненависти до любви, от желания прибить до душераздирающей жалости. У меня обострились все хронические заболевания. Началась депрессия.

Я свято верила, что любовь сильнее генетики. Это была иллюзия

Однажды Миша украл кошелек у одноклассника. Инспектор по делам несовершеннолетних хотел поставить его на учет, но родители пострадавшего мальчика не настаивали. На следующий день я привела сына в магазин и сказала: бери все, чего тебе не хватает. Он набрал корзину на 2000 рублей. Я оплатила, говорю: смотри, ведь у тебя все есть. А у него такие глаза пустые, смотрит сквозь меня, нет в них ни сочувствия, ни сожаления. Я думала, что мне будет легко с таким ребенком. Сама оторвой была в детстве, считала, что смогу его понять и справлюсь.

Через неделю я дала Мише деньги на продленку, а он спустил их в автомате со сладостями. Мне позвонила учительница, которая решила, что он эти деньги украл. У меня случился нервный срыв. Когда Миша вернулся домой, я в состоянии аффекта пару раз его шлепнула и толкнула так, что у него произошел подкапсульный разрыв селезенки. Вызвали скорую. Слава богу, операция не понадобилась. Я испугалась и поняла, что надо отказаться от ребенка. Вдруг я бы снова сорвалась? Не хочу садиться в тюрьму, мне еще старшую дочь поднимать. Через несколько дней я пришла навестить Мишу в больнице и увидела его в инвалидном кресле (ему нельзя было ходить две недели). Вернулась домой и перерезала вены. Меня спасла соседка по комнате. Я провела месяц в психиатрической клинике. У меня тяжелая клиническая депрессия, пью антидепрессанты. Мой психиатр запретил мне общаться с ребенком лично, потому что все лечение после этого идет насмарку.

Миша жил с нами девять лет, а последние полтора года — в детдоме, но юридически он еще является моим сыном. Он так и не понял, что это конец. Звонит иногда, просит привезти вкусняшек. Ни разу не сказал, что соскучился и хочет домой. У него такое потребительское отношение ко мне, как будто в службу доставки звонит. У меня ведь нет разделения — свой или приемный. Для меня все родные. Я как будто отрезала от себя кусок.

Недавно навела справки о биологических родителях Миши. Выяснилось, что по отцовской линии у него были шизофреники. Его отец очень талантливый: печник и часовщик, хотя нигде не учился. Миша на него похож. Интересно, кем он вырастет. Он симпатичный мальчишка, очень обаятельный, хорошо танцует, и у него развито чувство цвета, хорошо подбирает одежду. Он мою дочь на выпускной одевал. Но это его поведение, наследственность все перечеркнула. Я свято верила, что любовь сильнее генетики. Это была иллюзия. Один ребенок уничтожил всю мою семью.

«Через год после отказа мальчик вернулся ко мне и попросил прощения»

Светлана, 53 года:

Я опытная приемная мать. Воспитала родную дочь и двух приемных детей — девочку, которую вернули в детдом приемные родители, и мальчика. Не справилась с третьим, которого взяла, когда дети окончили школу и уехали учиться в другой город.

Илье было шесть, когда я забрала его к себе. По документам он был абсолютно здоров, но скоро я начала замечать странности. Постелю ему постель — наутро нет наволочки. Спрашиваю, куда дел? Он не знает. На день рождения подарила ему огромную радиоуправляемую машину. На следующий день от нее осталось одно колесо, а где все остальное — не знает. Я стала водить Илью по врачам. Невролог обнаружил у него абсансную эпилепсию, для которой характерны кратковременные отключения сознания без обычных эпилептических припадков. Интеллект у Ильи был сохранен, но, разумеется, болезнь сказалась на психике.

Со всем этим можно было справиться, но в 14 лет Илья начал что-то употреблять, что именно — я так и не выяснила. Он стал чудить сильнее прежнего. Все в доме было переломано и перебито: раковина, диваны, люстры. Спросишь у Ильи, кто это сделал, ответ один: не знаю, это не я. Я просила его не употреблять наркотики. Говорила: окончи девятый класс, потом поедешь учиться в другой город, и мы с тобой на доброй ноте расстанемся. А он: «Нет, я отсюда вообще никуда не уеду, я тебя доведу».

Через год войны с приемным сыном у меня начались проблемы со здоровьем. Полтора месяца пролежала в больнице. Выписалась, поняла, что хочу жить

Через год этой войны у меня начались проблемы со здоровьем. Полтора месяца пролежала в больнице с нервным истощением и скачущим давлением. Выписалась, поняла, что хочу жить, и отказалась от Ильи. Его забрали в детдом в областной центр.

Год спустя Илья приехал ко мне на новогодние праздники. Попросил прощения, сказал, что не понимал, что творит, и что сейчас ничего не употребляет. Потом уехал обратно. Уж не знаю, как там работает опека, но он вернулся жить к родной матери-алкоголичке.

Сейчас Илье 20. В сентябре он приехал ко мне на месяц. Я помогла ему снять квартиру, устроила на работу. У него уже своя семья, ребенок. Эпилепсия у него так и не прошла, чудит иногда по мелочи.

«Приемный сын говорил родному, что мы его не любим и сдадим в детдом»

Евгения, 41 год:

Когда сыну было десять лет, мы взяли под опеку восьмилетнего мальчика. Я всегда хотела много детей. Сама была единственным ребенком в семье, и мне очень не хватало братьев-сестер. Ни у кого в нашей семье нет привычки делить детей на своих и чужих. Решение принимали совместно и прекрасно понимали, что будет трудно.

Читать еще:  Подаем иск в суд

Мальчик, которого мы взяли в семью, был уже отказной: предыдущие опекуны вернули его через два года с формулировкой «не нашли общего языка». Мы сначала не поверили в этот вердикт. Ребенок произвел на нас самое позитивное впечатление: обаятельный, скромный, застенчиво улыбался, смущался и тихо-тихо отвечал на вопросы. Уже потом по прошествии времени мы поняли, что это просто способ манипулировать людьми. В глазах окружающих он всегда оставался чудо-ребенком, никто и поверить не мог, что в общении с ним есть реальные проблемы.

По документам у мальчика была только одна проблема — атопический дерматит. Но было видно, что он отстает в физическом развитии. Первые полгода мы ходили по больницам и узнавали все новые и новые диагнозы, причем болезни были хронические. Со всем этим можно жить, ребенок полностью дееспособен, но зачем было скрывать это от опекунов? Полгода мы потратили на диагностику, а не на лечение.

Свою жизнь в нашей семье мальчик начал с того, что рассказал о предыдущих опекунах кучу страшных историй, как нам сначала казалось, вполне правдивых. Когда он убедился, что мы ему верим, то как-то подзабыл, о чем рассказывал (ребенок все-таки), и вскоре выяснилось, что большую часть историй он просто выдумал. Он постоянно наряжался в девочек, во всех играх брал женские роли, залезал к сыну под одеяло и пытался с ним обниматься, ходил по дому, спустив штаны, на замечания отвечал, что ему так удобно. Психологи говорили, что это нормально, но я так и не смогла согласиться с этим, все-таки у меня тоже парень растет.

Приемный мальчик умудрился довести мою маму — человека с железными нервами — до сердечного приступа

С учебой у мальчика была настоящая беда: шел второй класс, а он не умел читать, переписывать текст, не умел даже считать до десяти. При этом в аттестате были одни четверки и пятерки. Я по профессии преподаватель, занималась с ним. Пусть и с трудом, но он многому научился, хотя нам пришлось оставить его на второй год. Он нисколько не комплексовал, и дети приняли его хорошо. В учебе нам удалось добиться положительных результатов, а вот в отношениях с ним — нет.

Чтобы вызвать к себе жалость и сострадание, мальчик рассказывал своим одноклассникам и учителям, как мы над ним издеваемся. Нам звонили из школы, чтобы понять, что происходит, ведь мы всегда были на хорошем счету. А мальчик просто хорошо чувствовал слабые места окружающих и, когда ему было нужно, по ним бил. Моего сына доводил просто до истерик: говорил, что мы его не любим, что он с нами останется, а сына отдадут в детский дом. Делал это втихаря, и мы долго не могли понять, что происходит. В итоге сын втайне от нас зависал в компьютерных клубах, стал воровать деньги. Мы потратили полгода, чтобы вернуть его домой и привести в чувство. Сейчас все хорошо.

Мальчик провел с нами почти десять месяцев, и под Новый год мы вместе с опекой приняли решение отдать его в реабилитационный центр. Подтолкнули к этому не только проблемы с родным сыном, но и то, что приемный мальчик умудрился довести мою маму — человека с железными нервами — до сердечного приступа. Она проводила с детьми больше времени, поскольку я весь день была на работе. Ей приходилось терпеть постоянное вранье, нежелание принимать правила, которые есть в семье. Мама — очень терпеливый человек, я за всю свою жизнь не слышала, чтобы она на кого-то кричала, а вот приемному ребенку удалось вывести ее из себя. Это было последней каплей.

С появлением приемного сына семья стала разваливаться на глазах. Я поняла, что не готова пожертвовать своим сыном, своей мамой ради призрачной надежды, что все будет хорошо. К тому, что его отдали в реабилитационный центр, а потом написали отказ, мальчик отнесся абсолютно равнодушно. Может, просто привык, а может, у него атрофированы какие-то человеческие чувства. Ему нашли новых опекунов, и он уехал в другой регион. Кто знает, может, там все наладится. Хотя я в это не очень верю.

Тайное интервью: работник дома ребёнка

Людям, работающим с малышами-отказниками, не то чтобы запрещено, но не желательно рассказывать о своей деятельности. Тем не менее, мы нашли работника дома малютки для детей с нарушениями психики, которая согласилась поговорить с нами о том, в каких условиях живут новорождённые сироты, и почему так тяжело стать приёмным родителем.

— Расскажите, что представляет собой дом ребёнка.

— Знаете, про подобные учреждения часто говорят всякие ужасы, что в них детей чуть ли не из одной миски кормят. Этому не стоит верить, за 12 лет моей работы дом ребёнка стал почти идеальным местом для детей.

Малыши у нас разделены на несколько групп: груднички до года, дети до двух, трёх, четырёх и пяти лет. У всех групп есть свои комнаты: спальни, игровые (они же столовые), горшечные, по две ванныекомнаты. В самом здании есть бассейн, сауна, отдельное помещение, смоделированное под квартиру. В нём даже такие мелочи, как дверной замок имеются! Сделано это, чтобы для ребёнка не была дикостью домашняя обстановка, если он, дай Бог, туда попадёт.

Старшие дети привыкают не только к обстановке, но и к быту. Они вместе с названными бабушкой и дедушкой (работники дома ребёнка) учатся хозяйству, вплоть до выпечки пирожков и тортов. Дети как будто приходят в гости к родне. С этими же бабушками и дедушками ребята могут ходить в магазин, ездить на разные мероприятия и так далее.

Питание у детей отличное, каждый день выдаются сок и фрукты. Есть специальная медсестра, которая разрабатывает диету для ребят-аллергиков, например. В штате есть даже свои врачи и массажисты, а на базе дома малютки находится физиокабинет.

— Чем же занимаетесь именно вы?

— В мои обязанности входит стерилизация инструментов и помощь в физиокабинете. С детьми, вроде, не надо контактировать, но я хочу этого, мне нравится! Я люблю детей, нахожу подход, и они это чувствуют, тянутся в ответ.

С ребятами я езжу в поликлиники к узким специалистам. Когда надо, могу подменить нянечку.У них, кстати, очень тяжёлый труд. Представь, 25 детей, за каждым из которых надо уследить, накормить, помыть, вывести погулять, и всё делатьвовремя.

— Как детки попадают к вам?

— Попадают разными путями. Например, родители не исполняют своих обязанностей. Несмотря на то, что учреждение для детей с нарушениями психики, мы принимаем малышей и из неблагополучных семей. Недавно был случай: соседи услышали, что за стенкой очень долго плачет малыш. Дверь вскрыли, а там мама с папой… мягко говоря, никакие. Наркоманы.

Иногда оставляют детей на улице. Сами родители загуляют, а ребёнок, например, в подъезде сидит.

— А роженицы отказываются?

— Да, есть такое. Особенно часто это происходит, если мама сама несовершеннолетняя.

Что меня удивляет: к нам попадают целыми семьями. Сначала старший ребёнок, потом средний, младший. Родители штампуют одного за другим, заботиться, конечно, не собираются, и оставляют малышей.

Ещё для меня было шоком узнать, что ребёнок может родиться с зависимостью. Мама во время беременности пила, курила, а малыш теперь должен за неё страдать. Как так можно?

— Как думаете, почему так происходит?

(очень долгая пауза) Наверное, они не задумываются. Нет никаких родительских чувств. Хотя… Не знаю.

Случается, ещё к нам попадают дети наших же воспитанников. Как будто эта передаётся по наследству.

Хотя бывают и обратные ситуации. Был у нас мальчик, у которого не было ножек. Его взяла женщина, которая воспитала своих пятерых, когда ему было года три. Сейчас этот мальчик души не чает в мачехе, они везде и всегда вместе.

— Получается, что над приёмными родителями есть патронаж?

— Сейчас очень строгий контроль за тем, как обстоят дела в приёмных семьях. За границу-то больше детей не забирают, так что за своими следим.

— Кстати, этот закон как-то отразился на наполняемости детских домов?

— Когда я начинала работать, в доме было 100 детей, сейчас 80. Вот за 12 лет сирот точно меньше стало, а за последние годы ещё рано делать выводы.

— Кого больше усыновляет: более больных или более здоровых малышей?

— Человеку трудно решиться взять совсем больного малыша, поэтому больше усыновляют здоровых.

— Часто детей возвращают?

— Бывает, конечно. Недавно пара, у которой было двое своих детей, усыновила малыша. Но что-то не сложилось, может, родные не приняли новенького, и ребёнка пришлось вернуть. Мы удивлялись, потому что семья очень хорошая.

Точно могу сказать, что чем старше ребёнок, тем сложнее ему адаптироваться в семье. На моей памяти есть девочка из детского дома (не нашего, а для детей постарше), которую брали два раза, и оба раза она возвращалась.

— Есть догадки о причинах?

— Мне кажется, что они не приспособлены к жизни в семье. В детском доме дети находятся кучей, живут на всём готовом, им не хватает элементарных навыков по хозяйству.

Вспомнилась история, которая со мной произошла. Мне очень понравилась одна замечательная девочка, Рита, которая приходила в дом малютки из детского дома навещать бывших воспитателей. Я с ней подружилась, стала звать в гости.

И вот, она приходит раз, второй. Однажды я приболела и попросила её сходить за лекарством. Она сбегала, принесла сдачу, всё хорошо. Мне же было до того плохо, что я даже посидеть с ней не могла и отправила на кухню, чтобы девочка похозяйничала. Она же засмущалась и пошла обратно в детдом.

Уже потом я смотрю в кошелёк, а денежек там и нет… Я сначала на сына грешила (он у меня не очень путёвый), но на всякий случай узнала в детском доме о Рите. Оказалось, не в первый раз.

Повторюсь, ребёнок замечательный: хорошо учится, помогает воспитателям, поёт. Но ворует. Может, это в генетике заложено: у неё родители сидят за воровство. Потом я больше не пускала её на порог. Простила, но домой не пускала.

Позже Рита вернула деньги. А я не знаю, что делать: вдруг опять у кого-то украла? Позвонила директору детского дома, а она и говорит, что надо взять. Ребёнок должен знать, что поступил неправильно. Надеюсь, что это из её денег…

— Родители, которые оставили детей, приходят их навещать?

— Всякое бывает. Некоторые родители в силу объективных причин не могут самостоятельно заботиться о ребёнке. Например, есть у нас мальчик, к которому каждые выходные приходит мама. Она по здоровью не способна воспитывать малыша. Приходится вот так выкручиваться.

Но чаще родители хитро поступают. На ребёнка есть специальные выплаты. Если родитель полгода не посещает дитё, то его лишают и родительских прав, и выплат. Так вот многие мамочки раз в полгода забегут на полчаса, отметятся и живут дальше. Мы таких называем не очень хорошими словами. Я совсем не понимаю этих родителей, ведь у ребёнка это самый замечательный возраст: ты можешь его и потискать, и за руку поддержать. Ты сам недавно стал отцом, понимаешь, о чём я.

С одной стороны, может, правда, пройдёт три года, и они одумаются. А с другой…

— Каким должен быть приёмный родитель?

— Он должен быть терпеливым. Детей любить, конечно.

— Хотели когда-нибудь сами взять приёмного ребёнка?

— Мне уже задавали этот вопрос. Я люблю детей и они меня любят, но… Я своего-то не очень смогла до ума довести, а что говорить о чужом? Слишком большая ответственность.

Беседовал Алексей Боровенков

Груднички в детдомах.

Куда катимся написал(а): >> Как, человек с ВЫСШИМ экономическим, т.е. 5 лет изучавший планирование, маркетинг, анализ деятельности, управление, экономику, может быть на столько туп, что не справляется с самой что не наесть простой задачей, как найти ответ о причине возникновения той же несчастной грыжи и тем более ее лечении?

— А так, Ева для меня тоже источник информации т.к. как правило, задав здесь вопрос, получаешь НОРМАЛЬНЫЙ ответ на него (не в данном случае) Попытка узнать на Еве была первой т.к. люблю Еву, не получив ответа здесь я уже нашла ответ на свой вопрос из других источников

Как человек с ВЫСШИМ ЭКОНОМИЧЕСКИМ образованием, может вообще считать нормальным и достойным рассмотрению заговоры и пошептания и прочею хиромантию, иначе чем с иронической стороны вопроса?

— А где, позвольте Вас спросить, я вообще рассматривала вопрос заговоров и пошептания? Это опять Ваши фантазии.

Получаются, что вы никудышный специалист, потому как не умеете работать с информацией.Вы за все года, получения высшего образования научились только писать, делать замечания другим, и при этом еще ужасаться, что на вас оказывается первую и нападают!

— Не Вам судить о том какой я специалист и что я умею или не умею. И тому что Вы на меня нападаете я не ужасалась, а просто констатировала факт.

ЗЫ. Увольте меня, пожалуйста, от дальнейшего общения с Вами Вашего совета я не спрашиваю, Ваше мнение обо мне мне и моем образовании мне не интересно. Вы уже достаточно оскорбили меня не имея на то никаких оснований, не зная меня и делая выводы лишь на основании одного вопроса на форуме.

Ссылка на основную публикацию
ВсеИнструменты
Adblock
detector